Здравствуйте!

Аксаков Константин Сергеевич



                        Константин Сергеевич Аксаков

О повести г-жи Кохановской "после обеда в гостях" в 16 Ќ "Русского вестника"

----------------------------------------------------------------------------
     Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная  критика  /  Сост.,  вступит,
статья и коммент. А. С. Курилова. - М.: Современник, 1981. (Б-ка  "Любителям
российской словесности").
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------

     Среди множества повестей, поставляемых  в  журналы,  редко  встречаются
такие, на которых бы внимание могло остановиться долее того  времени,  какое
нужно на прочтение их. Хотя бы повесть была подписана и известным  именем  в
литературе,  -  все  же  заранее  знаешь  и  приемы   и   направление,   раз
высказавшиеся, знаешь весь состав повести и  даже  относительное  количество
входящих сюда составных частей, - так что никакого труда  не  стоит  тут  же
разложить химически _создание_ современного сочинителя повестей  и  романов,
потому именно, что это не создание, а состав, сделанный с большою  ловкостью
и изредка с талантом.
     Тем приятнее было встретить неожиданно рассказ, отличающийся от  прочих
произведений в этом роде. Мы говорим  о  повести  "После  обеда  в  гостях",
помещенной в 16 Ќ  "Русского  вестника"  нынешнего  года.  Эта  повесть  так
замечательна, что мы не можем удержаться, чтоб не сказать  о  ней  несколько
слов.
     Прежде всего  останавливает  нас  значение  содержания  самой  повести,
значение чисто внутреннее, психологическое. Одно уже это содержание обличает
в сочинительнице необыкновенную глубину взгляда  и  понимание  нравственного
мира. Вот в чем дело. Молодую девушку против воли выдают  замуж  (случай,  к
сожалению, нередкий и не нуждающийся в осуждении),  и  ее  душою  овладевает
ожесточение, ожесточение страшное, безжалостное, свирепое. Душа оцепенела, и
молодая женщина равнодушно смотрит  на  горькие  слезы  терзающейся  матери,
только тут понявшей, что она сделала, на мучения мужа. Жалости, сострадания,
любви нет места в этой ожесточившейся душе. Когда  мать,  провожая  молодых,
стала по обычаю потчевать их блинами и слезы у  нее  капали  на  тарелку,  -
"солоно будет масло, матушка", - говорит ей молодая  женщина.  Всякий,  кому
пришлось бы встретить в своем ближнем такое страшное, неподвижное  состояние
души, как бы схваченной судорогою, как бы застывшей в  холодном  озлоблении,
понял бы, что при таком состоянии,  при  таком  полном  исключении  любви  и
добра, - нет той жестокости, перед которою остановился бы человек, нет  того
раздирающего  положения,  того  сострадания,  которое  могло   бы   умилить,
подвигнуть на жалость. Это - не раздражение,  не  увлечение  гнетом,  это  -
холодное озлобление, оцепенение души. Понятно, что  такое  состояние  далеко
становит человека от учения Христа, ибо это состояние есть исключение  любви
из души человеческой, а стало  быть,  и  исключение  учения  любви.  Молитва
невозможна; она может исполняться лишь наружно, как церковный обряд. Как,  с
ненавистью в сердце, молить бога, который есть любовь? -  "Даже  от  господа
бога отступилась (так рассказывает сама эта женщина в повести)... Не могу  я
богу молиться, да и не могу, вконец не могу. Стану перед  образами,  да  как
положу на себе крест, уж он мне тяжел, тяжел показывается... так я постою  и
отойду..." Долго цепенела в этом ожесточении молодая женщина, и опять то  же
божественное учение пришло само к ней, чтобы пробудить в ней чувство любви и
открыть  затворенный  самим  человеком  путь  к  своему   Спасителю,   путь,
невозможный без любви. Однажды, сидя у окна, молодая  женщина  увидала,  что
под ее окном на завалинке сидит нищая или,  лучше  сказать,  странница;  она
подала ей милостыню по обычаю, но странница заметила ее горе,  заговорила  с
ней своею простою речью, и слова ее хотя глухо, но отозвались в ее  душе.  -
Лицо это выведено с удивительною мерою, без малейшего усилия и  приторности,
во что так  легко  можно  было  впасть.  И  вот  между  молодою  женщиною  и
странницею образовалась тайная связь и шли тихие беседы,  которые,  хотя  не
касались самого дела, но, по крайней мере, шевелили  душу  молодой  женщины.
Встреча с странницей только потрясла это ожесточение; душа поколебалась,  но
прежнее состояние еще  не  прошло.  Молодые  супруги,  прожив  с  год  таким
образом, едут к матери. Тут дорогой молодой  женщине,  в  душе  которой  шла
какая-то тревога, захотелось пройтись, и она вышла из  повозки;  нужно  было
переходить через плохой мосток; муж хотел поддержать жену, но жена бросилась
в сторону от мужа, не удержалась и упала под мосток; она не ушиблась, но муж
был объят ужасом и мучением; молодой женщине _стало жалко его_. Едучи  потом
на  повозке,  она  взглянула  на  мужа  и  в  первый   раз   _увидала_   его
страдальческое  лицо.  Вдруг  как  бы  завеса   спала   с   глаз;   послышав
прикосновение духа любви, душа  вся  потряслась,  и  хлынул  поток  слез,  в
котором разрешилось ожесточение. Каков должен быть плач вновь  наполнившейся
любовию души после такого полного отсутствия любви, после  такого  страшного
ожесточения!  Это  был  _великий  плач_,  как  выражается  в  повести   сама
рассказывающая свою историю женщина. Долго обнимала жена своего мужа,  долго
не прекращался  плач  ее.  Душа  воротилась  в  мир  любви,  в  человеческое
братство. И глубокая взаимная любовь и счастье  мужа  и  жены  венчают  этот
подвиг душевный.
     Это событие, совершившееся в душевной глубине, случилось не с развитой,
образованной женщиной. Подвиги душевные не нуждаются в  аристократии  породы
или сословия, ни даже в аристократии просвещения или  ума.  Они  совершаются
часто в душах людей, стоящих невысоко  на  лестнице  общественного  отличия,
даже общественного образования. Событие велико, а обставлено такою  простою,
обыкновенного обстановкою, которая, пожалуй, смутит иного модного  читателя.
Но это-то нам и нравится;  перед  нами  не  светская  княгиня,  не  развитая
женщина с притязаниями на  глубину  понимания,  а  простая  девушка,  бедная
дворянка, соприкасающаяся с мещанским обществом, Любовь Архиповна. Здесь как
бы еще  сильнее  чувствуешь  всю  силу  самого  дела,  не  объясняемого,  не
рефлектируемого, не истощающегося во фразах, а являющегося во всей целости и
простоте,  в  рассказе,  подчас  тривиальном,  бедной  дворянки,   красавицы
мещанского круга.  Впрочем,  едва  ли  светская  дама,  если  и  способна  к
бездушию, являющемуся вялым  плодом  долгой,  изнурительно  пустой  светской
жизни, может быть способна к такому раскаянию.
     Ложна мысль, что будто от положения, от места,  занимаемого  человеком,
зависит великость добра и величие подвигов: общественных, может быть,  -  но
не личных. Как бы ни было низко общественное положение человека, как  бы  ни
был тесен круг деятельности, - для души предстоят все великие  вопросы,  вся
возможность и неизмеримость добра и все величие подвигов, нбо все  это  есть
дело внутреннее, дело духа нашего, для которого  везде  открыто  бесконечное
поприще, не знающее внешних стеснений. И тот, который  говорит:  "Как  жаль,
что его положение тесно для личной деятельности добра", - говорит неправду и
с переменою поприща ничего бы, конечно, не сделал.
     Среда, взятая в  повести  нашей  сочинительницею  и  так  прекрасно  ею
изображенная, сама по себе замечательна; это - мелкое дворянство, граничащее
с мещанством. Выт, конечно, испорченный, но в  котором,  однако,  много  еще
русской жизни. Конечно, это еще не та народная сфера, которою обладает  лишь
крестьянин, однако влияние ее сильно  здесь  слышно  и  дается  чувствовать,
несмотря на испорченность описываемой сферы. Что в  особенности  является  в
этой жизни и что чисто русское  явление  -  это  вольная  беззаботная  жизнь
девушки (неотъемлемая,  характеристическая  черта  славянского  мира),  -  и
песня. - Мы не разбираем повести, мы пишем только отзыв о ней (не отозваться
мы не могли), и потому не говорим подробно о живой  картине  этого  быта,  -
быта, несмотря на его испорченность, русского, с его глубокими нравственными
основами и с его весельем жизни.


     Про повесть г-жи Кохановской "После обеда в гостях" мы  можем  сказать,
что это - русская повесть, хотя среда ее и не есть чисто русский быт.  Этого
не можем мы сказать о повестях г. Григоровича и других, хотя предметом их  -
крестьянин, который  в  настоящую  минуту  один,  по  нашему  мнению,  может
назваться вполне  русским  человеком.  Но  не  от  предмета  художественного
произведения зависит принадлежность его к народности, к  явлениям  народного
творчества (без чего не может иметь оно и общечеловеческого значения), а  от
духа самого произведения.
 
                          
                                 ПРИМЕЧАНИЯ                          
 
     "Русская беседа", 1858, т. 4, кн. 12,  ч.  2,  Смесь,  с.  141-144.  Н.
Кохановская - псевдоним Соханской Н. С. (1823-1884).