Здравствуйте!

Арцыбашев Михаил Петрович

Онлайн-бизнес. Интернет-магазин или конструктор сайтов для интернет магазина, в Москве. Акции.

 
                                Е. Агафонов 
  
                       Воспоминания о М.П. Арцыбашеве 

----------------------------------------------------------------------------
     Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
     OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------
  
     Михаилом Петровичем  Арцыбашевым  меня  связывала  долголетняя  дружба;
юношами мы вышли на одну дорогу -  начали  со  школьной  скамьи  Харьковской
Школы Рисования и Живописи; потом разошлись: я и до сих пор иду все  той  же
дорогой, а он свернул на другую, соседнюю, но живописи не бросал никогда.
     В течение тридцати лет мы встречались иногда часто (Петербург),  иногда
годами не видались, но  всегда,  припоминаю,  свидания  наши  были  радостны
общими воспоминаниями о родных местах.
     Знаю я его хорошо по его провинциальной жизни: Михаил Петрович  страшно
любил Ахтырку и ежегодно приезжал к лету домой; впрочем, оговорюсь  -  самый
город он не любил, а тянуло его  к  Ахтырскому  монастырю,  у  которого  так
широко разливается Ворскла, и его окрестностям вверх  по  течению  к  хутору
Доброславовка.
     Я всегда любил Ахтырку и искренне радовался, приезжая в  нее:  "зеленая
Ахтырка",  как  любовно  прозвали  ее  свои   же   горожане,   действительно
изобилованное массой зелени, хотя Ворскла течет мимо, но в  городе  есть  ее
заливы, окруженные старыми ветлами, камышами и зелеными берегами; но  помимо
этого весь город в садах: нет такого домохозяйства, где бы не было  древнего
вишневого, яблочного или сливного сада; бывал я в  Ахтырке  и  ранней-ранней
весной, когда только прилетали грачи; тогда весь город  был  полон  птичьего
гама и крика - гнезда вились не только в садах, но и  в  городском  парке  и
бульварах. Хутор Доброславовка занимал в  жизни  Михаила  Петровича  большое
место: там написано большинство его капитальных  вещей;  тишина  и  безлюдье
хутора много способствовали его  работе;  соседняя,  излюбленная  дачниками,
местность  -  Ахтырский  монастырь  -  отмечалась  дачным  шумом;   гористая
местность,  хорошее  купанье,  монастырские  гостиницы,  приспособленные   к
спокойной жизни, - все это привлекало много публики; "разноцветные  барышни"
и студенты встречались повсюду, - в  заливах  реки  на  лодках,  на  зеленых
лужках, в лесу.
     Далее вверх по течению Ворскла становилась все уже и неслась по лугу  в
стремительном  течении,  окруженная  наклонившимися   деревьями;   в   самой
Доброславовке была плотина  с  мельницей,  старой  украинской  мельницей,  с
громадными черными колесами, медленно крутящимися среди адского шума  и  гор
пены; под самыми колесами ее сидя на прыгающей по  клокочущей  волне  лодке,
привязанной к мельнице, часто сиживал Михаил Петрович в своей черной рубашке
и усердно писал этюды; чем кончались эти этюды, что можно было сделать, сидя
так близко к колесам, будучи окруженным водяной пеной и брызгами, мне так  и
не удалось ни разу увидеть; мне был только понятен и близок к  сердцу  самый
процесс времяпрепровождения; в данном случае Михаил Петрович  был  похож  на
охотника, для которого вся  прелесть  охоты  -  бродить  по  болотам,  а  не
приносить домой дичь.
     Мне кажется, что я могу с большой достоверностью утверждать, что  хутор
Доброславовка, с его первобытной здоровой жизнью,  с  его  зелеными  лугами,
пахучими болотными цветами, где два дня в  неделю,  субботу  и  воскресенье,
никто ничего не делал, а с утра ходили разряженные  в  чудесные  костюмы,  в
красных чоботах с подковками, с венками на голове, где кружит  головы  запах
травы, воды, цветов, - это именно то место, а никакое другое,  откуда  вышли
Михайлов, Санин, где древний,  вечный  юный  бог  Пан  царствовал  радостно,
язычески; это то место, которых в наш век сохранилось так мало,  может  были
только еще на островах Таити, Бора-Бора...
     Было это приблизительно в 1897-98 годах, когда я в первый раз услыхал о
Михаиле Петровиче, учеником Школы Рисования я гостил  в  Ахтырке,  у  своего
брата, который только что женился на здешней помещице;  был  шумный  веселый
обед, на котором  был  и  здешний  исправник;  во  время  обеда  его  вызвал
пришедший городовой; исправник извинился  каким-то  важным  происшествием  в
городе, где он должен был быть, и обещал приехать, как  только  освободится.
Что могло случиться в таком тихом, спокойном городе? Мы с нетерпением  ждали
возвращения исправника; наконец, часа через два-три он вернулся.  Оказалось,
покушение на самоубийство;  стрелялся  молодой  человек  Арцыбашев;  по  тем
немногим словам исправника, оставшимся у меня в памяти, покушение  произошло
на почве тяжелой семейной  драмы,  положение  стрелявшегося  тяжелое,  почти
безнадежное, в рану вошло и белье, опасаются заражения крови.
     Однако он выжил...
     Той же осенью начались занятия  в  Школе  Рисования;  приблизительно  в
октябре-ноябре к  нам  поступил  новый  ученик,  наружности  оригинальной  -
длинные черные волосы, черная борода, мертвенно-зеленый цвет лица,  худой  и
сутулый, в черной русской косоворотке; ходящий мертвец - Арцыбашева спасли с
большим трудом; с тех пор он всю жизнь болел, часто посылали его  на  юг,  а
его всегда тянуло в Доброславовку - милую, но сырую и малярийную.
     Работы его в Школе Рисования были  сделаны  добросовестно;  они  скорее
были нарисованы краской, чем написаны; но у него был  правильный  взгляд  на
студийную работу: работать долго и упорно, пока это не становилось  похожим;
совсем как Сезанн: "realiser - taut est la".
     Пробыл он в школе зиму, был довольно одинок, не любил  разговаривать  -
отчасти этому мешала его глухота; первый его рассказ написав как раз  в  это
время в газете, о которой вспомнить  стыдно  ("Юный  Край"),  как,  кажется,
выразился он в своей автобиографий: в рассказе  он  описал  самоубийство,  и
ощущения стрелявшегося были написаны  жутко,  с  мельчайшими  подробностями;
рассказ имел успех, и он уехал в Петербург.
     Здесь первые три года он писал художественно-критические статьи в  трех
газетах, зарабатывал по триста рублей  в  месяц,  был  полон  надежд,  много
работал; "и был в то время учеником Академии Художеств; пришел он и на  нашу
отчетную выставку в ярко-красной косоворотке, что в те времена было  ново  и
смело; с ним была и его жена, высокая черная дама  со  стрижеными  волосами,
которая больше молчала и, как казалось, наблюдала все время мужа.
     Мы обошли выставку, причем его критика картин и этюдов была,  насколько
помнится, оригинальна и интересна; обороты его фраз были отчеканены,  как  у
человека, который специально работал над этим.
     В Петербурге мы шли разными путями, видались  изредка;  в  памяти  моей
одна встреча; дело было на масленице;  один  из  моих  знакомых,  худ<ожник>
Плошинский, земляк мой, прислал мне приглашение прийти к нему  на  настоящие
малороссийские вареники; будут все  земляки  и  Арцыбашев;  последнего  было
достаточно, чтобы я немедленно пустился в путь.
     Как и водится, вареники были простым предлогом собраться шумною семьей;
земляки  оказались  и  из  Петербургской  и  Новгородской  губерний;  самому
старшему  из  нас  было  ли  22  года;  студенческие  тужурки  всех  учебных
заведений; Арцыбашев был в приподнятом настроении; изо всех  присутствующих,
может быть, только хозяин да я были ему знакомы;  конечно,  достаточно  было
иметь всем за плечами по 20 лет, чтобы через  полчаса  говорить  друг  другу
"ты", орать хором песни, изливаться в интимных откровениях; все  происшедшее
в ту веселую петербургскую ночь было полно  самых  неожиданных  приключений,
вплоть до чуда, я с Арцыбашевым не могли наговориться весь вечер, то есть он
держал меня крепко за пуговицы, а  я  его  за  борт  пиджака  и,  качаясь  и
размахивая свободными руками, кричали друг другу разные приятные вещи:
     - Ты, брат Женя, напиши... сейчас напиши... картинищу... во-о  какую...
а я про тебя, брат, в трех газетах... сейчас же...
     Я в сильном одушевлении рвался писать завтра  же  его  портрет,  и  мне
представлялся он величественным испанцем гигантского  роста;  часам  к  двум
ночи испанец внезапно ослаб, затосковал и начал проситься домой, к жене; при
этом он вспомнил, что пить ему нельзя никак, строго запрещено; нам очень  не
хотелось отпускать Михаила Петровича  так  рано,  но  он  расстраивался  все
больше, и мы, надев на него  чужую  шубу,  вывели  на  улицу  всей  гурьбой,
посадили в сани и, дав извозчику его адрес, прокричали в пустынную улицу три
раза ура...


     Три дня после этого лежал он больной, а на четвертый удалось ему  найти
свою шубу и вернуть чужую хозяину.
     После демонстрации 1 марта у Казанского Собора мы с Михаилом Петровичем
были волею градоначальника высланы из Петербурга  и  сосланы  в  нашу  милую
Ахтырку...
     Кончал я Академию и написал "картинищу", но Михаил Петрович критических
статей уже не писал.
     По окончании Академии я почти  безвыездно  жил  в  Харькове,  где  отец
выстроил мне студию; приблизительно  в  1910-11  году  удалось  мне  сделать
портрет Михаила Петровича - заезжал он тогда на недолгое время в Харьков уже
известным писателем.
     Последняя  моя  с  ним  встреча  была,  кажется,  в  1911-12  годах   в
Доброславовке; там занимал он, кажется, постоянно дачу Бразоля; это не  была
хата, а настоящая, хорошо выстроенная дача с балконом, на  горке,  где  было
достаточно безопасно в отношении малярийном.
     Я прожил в Доброславовке два года, за  это  время  она  переменилась  к
худшему: архимандрит вырубил все  до  одного  деревья  по  берегам  Ворсклы,
которые придавали ей такую красоту, и из  них  выстроил  несколько  дач;  по
субботам и воскресеньям уже не покачивались нарядно разряженные девчата; для
меня хутор утратил всю свою прелесть, и  я  разыскал  другой  -  в  соседней
Полтавской губернии -  хутор  Скелька,  действительно  земной  рай,  куда  и
наезжал лет 15 подряд; проезжать надо было все-таки через Ахтырку, причем  я
каждый раз навещал и Михаила Петровича в его Доброславовке; не всякий раз  я
заставал его там. В этот, последний раз, проездом в Скельку,  я  остановился
на два-три дня в Ахтырке; на другой же день пошел в Доброславовку; идти надо
было шесть верст, причем через монастырь; кто бывал  там,  помнят,  что,  не
доходя монастыря у первого мостика,  на  большое  пространство  все  покрыто
заливами, болотами; здесь Ворскла разливается  и  не  пересыхает  все  лето;
здесь же отдают лодки напрокат для поездок в монастырь.
     Уже приближаясь к густым зарослям камыша, заметил  я  красное  пятно  в
самой гуще зеленых зарослей: кто-то в красной рубашке что-то делал,  сидя  в
лодке.
     Не Арцыбашев ли? Кто же иной мог бы в таком  красном  заехать  в  такое
зеленое? Не заранее обдуманный ли красочный эффект? Все может быть.
     Подождал, кричать и звать не было смысла; и вот в чудесный летний день,
качаясь на лодке, потихоньку гребя, мы поговорили с  ним  в  последний  раз;
обменялись новыми взглядами на искусство, вспомнили старое; зарабатывал он в
то время тысяч по шесть в год; работал обыкновенно ночью,  днем  проводил  в
камышах, под мельницей.
     Я еще раз навестил Доброславовку в 1918 году, когда, приехав с  фронта,
отправился в Ахтырку, чтобы взять сына, с которым не видался все четыре года
войны и который жил тогда в семье - брата.
     Последний раз меня по-старому тепло встретила Ахтырка;  дело  было  под
Пасху; старый дом приготовился встретить Пасху согласно старым обычаям,  три
мои племянницы, девушки-подростки, окруженные толпой влюбленных гимназистов,
терли творог, чистили изюм, пекли пасхи до поздней ночи.
     В монастырь мы отправились на  самую  Пасху  на  двух  дрожках,  откуда
пешком  прошли  в  Доброславовку;  дачники  в  тот   год   уже   перевелись;
бразолевская дача стояла заколоченная. Доброславовские мужики кучкой  стояли
у одного двора и косо посматривали на нашу шумную ватагу; обошли все любимые
места в лесу, березняке, сыграли в пятнашки и к вечеру приехали  домой.  Дня
через два я покинул Ахтырку, по-видимому, навсегда.
     По дороге из  Харькова  на  Сумы  есть  станция  Кири-ковка-"Кириковка,
пересадка на Ахтырку!" - возглашает кондуктор, отбирая у Ахтырки билеты;  от
этой станции идет ветка верст в 20 до Ахтырки; ждать на станции нужно  часов
5. Станция стоит одна-одинешенька среди чудесных хлебных полей; каждое  лето
урожай, сытость, довольство; здоровый полевой воздух гуляет по  станции;  на
станции  ахтыряне,  едущие  из  Харькова;  вот  отец,   помещик,   здоровый,
загорелый, сидит и поглядывает с отеческой гордостью на сына, которого везет
из Харькова отдохнуть; а  сынишка,  выше  папы  на  голову,  в  студенческой
тужурке и косоворотке, отсыпается после Харькова и никак не отоспится; а вот
в уголке за столом, подперев рукой голову и наставив ладонь  рупором,  чтобы
было слышнее, что  ему  отвечает  собеседник,  сидит  Арцыбашев,  и  странно
слышать в  тишине  летнего  размаривающего  дня  его  оригинальный,  немного
визгливый голос глухого и слова, такие странные, такие неподходящие в  этом,
довольном собою, краю.
     Теперь припоминаю, что  никогда  я  не  видел,  чтобы  Михаил  Петрович
улыбался.
 
Газета "Новое русское слово". 
Нью-Йорк, 13 марта 1927