Здравствуйте!

Аксаков Константин Сергеевич


                        Константин Сергеевич Аксаков

    Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или мертвые души 

----------------------------------------------------------------------------
     Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная  критика  /  Сост.,  вступит,
статья и коммент. А. С. Курилова. - М.: Современник, 1981. (Б-ка  "Любителям
российской словесности").
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------
 
     Мы нисколько не берем на себя важного труда отдать отчет в  этом  новом
великом произведении Гоголя, уже ставшего высоко предыдущими созданиями;  мы
считаем нужным сказать несколько слов, чтобы  указать  на  точку  зрения,  с
какой, нам кажется, надобно смотреть на его поэму.
     Многим, если почти не всякому, должна показаться  странною  его  поэма;
явление ее так важно, так глубоко и вместе так неожиданно, что она не  может
быть доступною с первого раза. Эстетическое чувство давно уже не  испытывало
такого рода впечатления, мир искусства давно не видал такого создания,  -  и
недоумение должно было быть у  многих,  если  не  у  всех,  первым,  хотя  и
минутным, ощущением: мы говорим о людях, более или менее одаренных  чувством
изящного.
     Так, глубоко значение, являющееся нам в "Мертвых  душах"  Гоголя!  Пред
нами возникает новый  характер  создания  является  оправдание  целой  сферы
поэзии, сферы, давно унижаемой; древний эпос восстает пред нами. Объяснимся.
     Древний эпос, основанный на глубоком простом созерцании, обнимал  собою
целый определенный мир во всей неразрывной связи его явлений; и в  нем,  при
этом  созерцании  все   обхватывающем,   столь   зорком   и   все   видящем,
представляются все образы природы  и  человека,  заключенные  в  созерцаемом
мире, и, - соединенные  чудно,  глубоко  и  истинно,  шумят  волны,  несется
корабль, враждуют и действуют люди; ни одно явление  не  выпадает  и  всякое
занимает свое место; на все устремлен  художнический,  ровный  и  спокойный,
бесстрастный взор, переносящий в область  искусства  всякий  предмет  с  его
правами и, чудным творчеством, переносящий его туда, каждый, с полною тайною
его жизни: будь это человек великий, или море, или  шум  дождя,  бьющего  по
листьям. Всемирно-исторический интерес, великое  событие,  эпоха  становится
содержанием эпоса; единство духа - та внутренняя связь, которая связует  все
его явления. (Мы говорим здесь  про  этот  элемент  эпоса,  про  необходимый
объективный его характер,  не  входя  подробно  в  разбор  его;  дальнейшему
развитию не противоречат слова наши.) Этот  древний  эпос,  перенесенный  из
Греции на  Запад,  мелел  постепенно;  созерцание  изменялось  и  перешло  в
описание и вместе в украшение; мало-помалу бледнели фальшивые краски,  более
и более выдвигалось то, что и без помощи их, и само по себе имеет интерес  -
голое событие, которое в таком виде (т<о> е<сть>  как  голое  событие)  или,
будучи историческим, должно быть отнесено к  истории  или,  будучи  частным,
сделаться анекдотом про себя. История укрыла наконец свои великие события от
недостойного уже взора, столько раз  их  оскорблявшего;  людям  самим  стало
смешно,   и   они   отошли   от   истории:    название    поэмы    сделалось
укорительно-насмешливым именем. Все более и более выдвигалось  происшествие,
уже мелкое и мелеющее с каждым шагом, и наконец сосредоточило  на  себе  все
внимание, весь интерес  устремился  на  происшествие,  на  анекдот,  который
становился   хитрее,   замысловатее,   занимал    любопытство,    заменившее
эстетическое наслаждение; так  снизошел  эпос  до  романов  и,  наконец,  до
крайней степени своего унижения, до французской  повести.  Мы  потеряли,  мы
забыли  эпическое  наслаждение;  наш  интерес  сделался  интересом  интриги,
завязки: чем кончится, как объяснится такая-то запутанность,  что  из  этого
выйдет? Загадка, шарада стала наконец нашим интересом, содержанием эпической
сферы, повестей и романов, унизивших и  унижающих,  за  исключением  светлых
мест, древний эпический характер {Мы не вдаемся в подробности, не  упоминаем
о произведениях, в которых есть достоинство и  мелькают  части  или  бледные
оттенки эпического созерцания, но это  только  отрывки:  само  же  эпическое
созерцание с своей целостью, столь важным условием,  ибо  сама  целость  его
есть вместе ручательство за него,  было  потеряно  и  унижено,  -  романы  и
повести имеют свое значение, свое  место  в  истории  искусства  поэзии;  но
пределы нашей статьи не позволяют нам распространиться об  этом  предмете  и
объяснить их необходимое явление и вместе их смысл и степень их  достоинства
в области поэзии, при ее историческом развитии.}.
     И вдруг среди этого времени возникает древний эпос с своею  глубиною  и
простым величием -  является  поэма  Гоголя.  Тот  же  глубокопроникающий  и
всевидящий эпический взор,  тоже  всеобъемлющее  эпическое  созерцание.  Как
понятно, что мы, избалованные в нашем  эстетическом  чувстве  в  продолжении
веков, мы с недоумением, не понимая, смотрим  сначала  на  это  явление,  мы
ищем: в  чем  же  дело,  перебираем  листы,  желая  видеть  анекдот,  спешим
добраться  до  нити  завязки,  романа,  увидеть  уже  знакомого  незнакомца,
таинственную, часто понятную, загадку, думаем, нет ли здесь, в этом большом,
сочинении, какой-нибудь интриги помудреннее; - но на это на все  молчит  его
поэма; она представляет нам целую сферу жизни, целый мир, где опять,  как  у
Гомера, свободно шумят и блещут воды, всходит солнце, красуется вся  природа
и живет человек, -  мир,  являющий  нам  глубокое  целое,  глубокое,  внутри
лежащее содержание общей жизни, связующий единым духом все свои явления.  Но
нам не того надо: нам нужно  внешнего  содержания,  анекдота,  шарады,  -  и
дичится давно  избалованное  эстетическое  чувство,  как  ребенок,  которого
сажают за дело. В поэме Гоголя является нам тот прежний, гомеровский эпос; в
ней возникает вновь, его важный характер, его достоинство и широкообъемлющий
размер. Мы знаем, как дико зазвучат во многих ушах имена  Гомера  и  Гоголя,
поставленные рядом; но пусть принимают, как  хотят,  сказанное  нами  теперь
твердым голосом; впрочем, мы хотим предупредить  здесь  одно  недоразумение:
только неблагонамеренные люди могут сказать, что мы "Мертвые души"  называем
"Илиадой"; мы не то говорим: мы видим разницу в содержании поэм; в  "Илиаде"
является Греция со своим миром, со своею эпохою и, следовательно, содержание
само уже кладет здесь разницу {Кто знает, впрочем, как раскроется содержание
"Мертвых душ".}; конечно, "Илиада" именно, эпос, так  исключительно  некогда
обнявший все, не может повториться; но эпическое созерцание, это говорим  мы
прямо, эпическое созерцание Гоголя - древнее, истинное, то  же,  какое  и  у
Гомера; и только у одного Гоголя видим мы это созерцание, только он обладает
им, только с Гоголем, у него, из-под его творческой руки восстает,  наконец,
древний, истинный эпос, надолго оставлявший мир, - самобытный, полный  вечно
свежей, спокойной жизни, без всякого излишества. Чудное, чудное  явление!  К
новому художественному наслаждению призывает оно нас, новое глубокое чувство
изящного  современно  будит  оно  в  нас,  и  невольно  открывается  впереди
прекрасная даль.
     Такое-то явление видим мы в поэме  Гоголя  "Мертвые  души".  Вот  точка
зрения, с которой должны мы  смотреть  на  Гоголево  произведение,  как  нам
кажется. Пред нами, в этом произведении,  предстает,  как  мы  уже  сказали,
чистый истинный, древний эпос, чудным образом возникший в России;  предстает
он пред нами, затемненными целым бесчисленным множеством романов и повестей,
давно отвыкшими от эпического наслаждения. Какие  новые  струны  наслаждения
искусством разбудил  в  нас  он!  Разумеется,  этот  эпос,  эпос  древности,
являющийся в поэме Гоголя "Мертвые души", есть  в  то  же  время  явление  в
высшей степени свободное и современное.  Полнейшее  объяснение,  как,  каким
образом мог он возникнуть именно у нас и что знаменует, какое значение имеет
его явление вообще и  в  целом  мире  искусства;  это,  разумеется,  длинное
объяснение - до другого раза, а теперь прибавим несколько замечаний, которые
будут служить подтверждением нами сказанного.
     Некоторым может показаться странным, что лица у  Гоголя  сменяются  без
особенной причины:  это  им  скучно;  но  основание  упрека  лежит  опять  в
избалованности эстетического чувства, у  кого  оно  есть.  Именно  эпическое
созерцание допускает это спокойное появление  одного  лица  за  другим,  без
внешней связи,  тогда  как  один  мир  объемлет  их,  связуя  их  глубоко  и
неразрывно единством внутренним мы понимаем, что интрига со  всею  путаницей
менее  заставляет  двигнуться  всем  внутренним   силам   человека,   менее,
несравненно  менее  глубоко  заставляет   его,   если   только   он   может,
почувствовать, принять впечатление; интрига, анекдот занимают любопытство  и
до  такой  степени  унизили  эпос  в  романах  и  повестях,  что  не   нужно
эстетического чувства, чтоб  понимать  их,  интересоваться  ими:  это  может
всякий любопытный недурак; а охотнее человек принимается за то,  что  легче,
что не требует большого напряжения внутренних  его  сил.  Какая  же  интрига
между тем, какая завязка в  "Илиаде"?  происшествие  все  в  двух  словах  и
открыто; какая завязка, интрига в божием мире, полном жизни и единства? {Нам
скажут, может быть, что есть повести, в которых нет почтя содержания. Точно,
такие есть: зато в них одни описания; это только показывает,  что  они,  при
отсутствии эпической силы, не имеют и  анекдотического  интереса.}  В  поэме
Гоголя явления идут одни за другими, спокойно сменяя друг друга,  объемлемые
великим эпическим созерцанием, открывающим целый мир, стройно предстающий со
своим внутренним содержанием и  единством,  со  своею  тайною  жизни.  Одним
словом, как мы уже сказали и повторяем:  древний,  важный  эпос  является  в
своем величавом течении.


     И точно, созерцание Гоголя таково (не говоря вообще о  его  характере),
что предмет является у него, не теряя нисколько ни  одного  из  прав  своих,
является с тайною своей жизни, одному Гоголю доступною; его рука переносит в
мир искусства предмет, не измяв его нисколько; нет, свободно живет  он  там,
еще выше поставленный; не видать  на  нем  следов  его  перенесшей  руки,  и
поэтому узнаешь ее. Всякая вещь, которая существует,  уже  по  этому  самому
имеет жизнь, интерес жизни, как бы мелка она ни была,  но  постижение  этого
доступно только такому художнику, как Гоголь; и в самом деле: все,  и  муха,
надоедающая Чичикову, и собаки, и дождь, и лошади от заседателя до чубарого,
и даже бричка - все это,  со  всею  своею  тайною  жизни,  им  постигнуто  и
перенесено в мир искусства (разумеется, творчески, создано,  а  не  описано,
боже сохрани; всякое описание скользит только по  поверхности  предмета);  и
опять, только у Гомера можно найти такое творчество.
     Интерес, разумеется, есть; но не интерес анекдота, занимающий в романах
и повестях; интерес эпоса, поэмы. Я думаю, ясно,  какой  это  интерес  после
того, что мы  говорили  о  самом  эпосе.  Прочтя  первую  часть,  чувствуешь
необходимость второй, чувствуешь живой интерес, но совсем не  потому,  чтобы
узнать, как разгадается такая-то загадка, как распутается такая-то  интрига;
занимает не то, как разрешится такое-то? происшествие, но то, как разрешится
самый эпос, как явится и предстанет полное все создание, как разовьется мир,
пред нами являющийся, мир, носящий в себе  глубокое  содержание,  тем  более
что, по словам Гоголя, раздвинуться должна широкая повесть.
     Какой смысл получает теперь, после  всего,  нами  сказанного,  название
поэмы, стоящее  в  заглавии  книги!  Да,  это  поэма,  и  это  название  вам
доказывает, что автор понимал,  что  производил;  понимал  всю  великость  и
важность своего дела.
     Если сказать несколько слов о самом  произведении,  то  первый  вопрос,
который нам бы сделали, будет:  какое  содержание?  Мы  сказали,  что  здесь
нечего искать содержания романов и повестей; это поэма, и, разумеется, в ней
лежит содержание поэмы. Итак, нас могут спросить, что же в ней  заключается,
что, какой мир объемлет собою поэма? Хотя это только первая часть, хотя  это
еще начало реки, дальнейшее течение которой бог знает куда  приведет  нас  и
какие явления представит, - но мы, по крайней мере, можем, имеем даже  право
думать, что в этой поэме обхватывается широко Русь, и уж не тайна ли русской
жизни лежит заключенная в ней, не выговорится ли она здесь художественно?  -
Не входя подробно в раскрытие первой части, в которой во  всей,  разумеется,
лежит одно содержание, мы можем указать, по крайней мере, на  ее  окончание,
так чудно, так естественно вытекающее. Чичиков едет  в  бричке,  на  тройке;
тройка понеслась шибко, и кто бы  ни  был  Чичиков,  хоть  он  и  плутоватый
человек, и хоть многие и совершенно будут против него, но он был русский, он
любил скорую езду, - и здесь тотчас это общее народное  чувство,  возникнув,
связало его с целым народом, скрыло его, так сказать;  здесь  Чичиков,  тоже
русский, исчезает, поглощается, сливаясь с народом в этом  общем  всему  ему
чувстве. Пыль от дороги поднялась и скрыла его; не  видать,  кто  скачет,  -
видна одна несущаяся тройка. И когда здесь, в конце первой  части,  коснулся
Гоголь  общего  субстанциального   чувства   русского,   то   вся   сущность
(субстанция) русского народа, тронутая им, поднялась  колоссально,  сохраняя
свою связь с образом, ее возбудившим. Здесь проникает наружу и видится Русь,
лежащая, думаем мы, тайным содержанием всей его поэмы. И какие  эти  строки,
что дышит в них! и как, несмотря на мелочность предыдущих лиц и отношений на
Руси, - как могущественно выразилось то, что лежит в  глубине,  то  сильное,
субстанциальное, вечное, не исключаемое  нисколько  предыдущим.  Это  дивное
окончание,  повершающее  первую  часть,  так  глубоко  связанное   со   всем
предыдущим и которое многим покажется противоречием, - каким  чудным  звуком
наполняет оно грудь,  как  глубоко  возбуждаются  все  силы  жизни,  которую
чувствуешь в себе разлитою вдохновенно по всему существу.
     Указывать ли на места? Но без полного созерцания  это  значит  вырывать
их. Все, от начала до конца, - полно  одной  неослабной,  неустающей,  живой
жизни, той жизни, которою живет предмет, перенесенный весь  и  свободно  без
малейшей утраты в область искусства; и потому медленно надо  читать  Гоголя;
содержание предлагается в каждом слове, каждая глава много,  много  наполнит
человека, и изящное его чувство  много,  много  насладится;  нечего  бояться
потерять из виду внешнюю связь происшествия: здесь нечего сшивать в  памяти,
как бы ниткою, обстоятельства, как  мы  делаем  это  во  многих  повестях  и
романах, где часто разыгрываем роль судей, посланных на следствие; но  здесь
не то, здесь нечего бояться за память, нечего бояться потерять единство: оно
не внешнее, оно всегда тут; связует не наружно, но  внутренне  все  предметы
между собою; все оживлено одним духом, глубоко лежащим внутри и являющимся в
гармоническом разнообразии, как в божием мире. Мы не можем не  сказать,  что
есть места, наиболее открывающие сущность вещи  и  дух  самого  автора;  кто
читал их, верно, помнит эти вдохновенные,  торжественные  места;  мы  же  не
хотели и не станем входить в подробности,  ограничивая  статью  нашу  только
несколькими словами, общим взглядом и отдельными замечаниями  {Такие  тесные
пределы не позволяют нам сказать о многом, развить  многое  и  дать  заранее
полные объяснения на недоумения и вопросы,  могущие  возникнуть  при  чтении
нашей статьи. Но надеемся, что они разрешатся сами собою.}.
     Вероятно, некоторые станут нападать на слог, но, тут будет  совершенная
ошибка; слог Гоголя не образцовый, и слава Богу; это был бы недостаток. Нет,
слог у Гоголя составляет часть  его  создания;  он  подлежит  тому  же  акту
творчества, той же образующей руке, которая  вместе  дает  и  ему  формы,  и
самому произведению, и потому слога нельзя у него отделить от его  создания,
и он в высшей степени хорош (мы не говорим о частностях и  безделицах).  Это
наша вина, если мы не вдруг  его  постигаем;  если  можно  не  вдруг  понять
красоту произведения, то также не вдруг  понять  и  слог  и  оборот,  вполне
выражающий, что надо; пора перестать  смотреть  на  слог,  как  на  какое-то
платье, сшитое известным и общим для всех образом, в которое  всякий  должен
точно рядить свои мысли; напротив,  слог  не  красная,  не  шитая  вещь,  не
платье; он жив, в нем играет жизнь языка  его,  и  не  заученные  формулы  и
приемы, а только дух сливает его с мыслью; тем более  слог  языка  русского,
имеющего в себе неиссякаемые источники сил, бездну едва уловимых оттенков  и
совершенно свободный, но не произвольный, синтаксис. Надобно только  постичь
дух и законы языка, и Гоголь постиг это своим творческим гением.
     В "Мертвых душах" мы находим одну особенность, о которой  мы  не  можем
умолчать, которая  невольно  выдается  и  невольно  приводит  нам  на  мысль
"Илиаду".  Это  тогда,  когда  встречаются  сравнения;   сравнивая,   Гоголь
совершенно предается предмету, с которым сравнивает, оставляя на время  тот,
который навел его на сравнение; он говорит, пока не исчерпает весь  предмет,
приведенный ему в  голову.  Всякий,  кто  читал  "Илиаду",  верно,  вспомнит
Гомера,  читая  сравнения  Гоголя;  вспомнит,  как  Гомер,   тоже   оставляя
сравниваемый предмет, предается тому, с которым сравнивает; и это нас всегда
невольно останавливало даже и у Гомера: потому, что мы далеко отодвинуты  от
полного эпического созерцания; но  этот  характер  сравнения  необходим  при
всеобъемлющем эпическом взгляде; у поэта-эпика не может быть намеков, он  не
может просто указать на предмет и yдoвoльcтвoвaтьcя; нет, взор его видит его
вполне,  со  всею  его  жизнью,  в  которой  находит   сродство   с   жизнию
повествуемого предмета, и взгляд его  объемлет  его  вполне,  и  он  вполне,
независимо, самобытно, не утрачивая сколько-нибудь своей жизни,  потому  что
он взят как сравнение, предстает перед читателем.  Если  мы  останавливаемся
при таких местах и смущаемся, то  ошибаемся  мы;  не  просветлело  еще  наше
эстетическое чувство, не вполне раскрылось оно, чтобы обнять создание.
     Общий характер лиц Гоголя тот, что ни одно из  них  не  имеет  ни  тени
односторонности, ни тени  отвлеченности,  и  какой  бы  характер  в  нем  ни
высказывался это всегда полное, живое лицо, а не отвлеченное  качество  (как
бывает  у  других,  так  что  над  одним  напиши:  _скупость_,  над  другим:
_вероломство_, над третьим: _верность_ и  т.  д.);  нет,  все  стороны,  все
движения души, какие могут быть  у  какого  бы  то  ни  было  лица,  все  не
пропущены его взором, видящим полноту жизни; он не лишает  лицо,  отмеченное
мелкостью, низостью, ни одного  человеческого  движения;  все  изображены  в
полноте жизни; на какой бы низкой степени не стояло лицо у Гоголя, вы всегда
признаете в нем человека, своего  брата,  созданного  по  образу  и  подобию
божию. Это видишь во всех его сочинениях. Вспомним Ивана Федоровича Шпоньку:
человек, кажется пустой в высшей степени, дурачок, большею  частию  лежащий!
на кровати, скинувши мундир; вспомним, как он,  приехавши  в  свою  деревню,
выехал на сенокос: на него действует природа, он  соединен  с  нею,  тут  он
чувствует, но чувство выказалось в  нем  столько,  сколько  должно  и  могло
выказаться. Говорить ли  о  "Старосветских  помещиках",  в  которых  столько
глубоко человеческое значение открыл взор Гоголя, там, где другие увидели бы
только  пошлость  и  животность;  он  открыл  и  проложил  путь   сочувствию
человеческому и к этим людям и к этой жизни. В "Мертвых душах" видим то  же.
Например, Манилов, при всей своей пустоте и приторной сладости имеющий  свою
ограниченную, маленькую жизнь, но все же жизнь, - и без всякой  досады,  без
всякого смеха, даже с участием, смотришь, как он стоит на крыльце, куря свою
трубку, а в голове его и бог знает что воображается, и это тянется до самого
вечера. Или Плюшкин, скупец, но за которым  лежат  иначе  проведенные  годы,
который естественно и необходимо развился до своей  скупости;  вспомните  то
место, когда прежняя жизнь проснулась в нем, тронутая  воспоминанием,  и  на
его старом, безжизненном лице мелькнуло  выражение  чувства.  Одним  словом;
везде у Гоголя такое  совершенное  отсутствие  всякой  отвлеченности,  такая
всесторонность, истина и вместе такая полнота жизни,  не  теряющей  малейшей
частицы своей от явлений природы: мухи, дождя, листьев и пр. до человека,  -
какая составляет тайну искусства, открывающуюся очень, очень немногим.
     В самом деле, у кого встретим  мы  такую  полноту,  такую  конкретность
создания (отчего не употребить этого слова)? Скажем здесь, не обинуясь, наше
мнение. Да, очень у немногих: только у Гомера и Шекспира встречаем мы то же;
только Гомер,  Шекспир  и  Гоголь  обладают  этою  тайною  искусства.  Опять
неблагонамеренные люди скажут, что  мы  ставим  Гоголя  совершенно  рядом  с
Гомером и Шекспиром; но мы опять устраним недоразумение:  Гоголь  не  сделал
того теперь (кто знает, что будет вперед?), что сделали Гомер и  Шекспир,  и
потому, в отношении к объему творческой деятельности, к содержанию ее, мы не
говорим, что Гоголь то же самое, что Гомер и Шекспир; но в отношении к  акту
творчества, в отношении к полноте самого создания -  Гомера  и  Шекспира,  и
только Гомера и Шекспира, ставим мы рядом с  Гоголем.  Мы  далеки  от  того,
чтобы унижать колоссальность других поэтов, но, в отношении к акту создания,
они ниже Гоголя.  Разве  не  может  быть  так,  например:  поэт,  обладающий
полнотою  творчества,  может  создать,  положим,  цветок,  но  во  всем  его
совершенстве, во всей свободе его жизни; другой создаст  великого  человека,
взявши большее содержание, но только  наметит  его  общими  чертами;  велико
будет дело последнего, но оно  будет  ниже  в  отношении  к  той  полноте  и
живости,  какую  дает  поэт,  обладающий  тайною  творчества.   Итак,   этим
сравнением (хотя вообще сравнения объясняют  неполно,  но  чтобы  не  писать
длинной статьи) надеемся  мы  пояснить  наши  слова:  _в  отношении  к  акту
творчества_. Но боже нас сохрани, чтобы миниатюрное сравнение с цветком было
в наших глазах мерилом для великих созданий Гоголя: мы хотим только сказать,
что он обладает тою же тайною, какою обладали Шекспир и Гомер, и только они:
что он совершит еще, имея ее, после того,  что  он  уже  сделал,  -  будущее
покажет; но он уже много сделал, и уже наконец является великая  поэма,  так
много нам с собой принесшая.
     Итак, повторим наши слова, как бы они странны ни  казались:  только,  у
Гомера и Шекспира можем мы встретить такую полноту созданий, как  у  Гоголя;
только Гомер, Шекспир и Гоголь обладают  великою,  одною  и  тою  же  тайною
искусства. И потому велико всякое  создание  Гоголя,  и  мы  с  наслаждением
смотрим на его творческую деятельность, так могущественно  идущую  вперед  и
уже так много нам давшую. Кроме его  художественных  повестей,  которые  так
знакомы всякому образованному русскому, кроме всего остального, он  дал  нам
комедию, истинную комедию, какой нигде нет; он дает нам поэму; он может дать
нам трагедию.
     Мы знаем, многим покажутся странными слова наши; но  мы  просим  в  них
вникнуть. Что касается до мнения петербургских журналов, очень известно, что
они подумают (впрочем, исключая, может  быть,  "О<течественные>  з<аписки>",
которые хвалят Гоголя {1}); но не о петербургских  журналистах  говорим  мы;
напротив, мы о них и не говорим; разве в Петербурге может существовать  круг
их деятельности!..
     Еще одно важное обстоятельство  сопряжено  с  явлением  Гоголя:  он  из
Малороссии  {2}.  Глубоко  в  ней   лежащий   художественный   ее   характер
высказывается в ее многочисленных, мягких звуками песнях,  живых  и  нежных,
округленных в своих размерах; не  таков  характер  великорусской  песни.  Но
Малороссия - живая  часть  России,  созданной  могущественным  великорусским
духом; под его сению может она  явить  свой  характер  и  войти,  как  живой
элемент, в общую  жизнь  Руси,  объемлющей  равно  все  свои  составы  и  не
называющейся Великоруссиею (так бы она удержалась в своей односторонности, и
прочие части относились бы к ней, как  побежденные  к  победителю),  но  уже
Россиею. Разумеется, единство вытекло из  великорусского  элемента;  им  дан
общий характер; за ним честь создания;  при  широком  его  размере  свободно
может  развиться  все,  всякая  сторона,  -  и  он  сохранил  свое  законное
господство, как законно господство головы в живом человеческом теле; но  все
тело носит название человека, а не головы; так и Россия зовется  Россией,  а
не  Великоруссией.  Разумеется,  только  пишучи   по-русски   (т<о>   е<сть>
по-великорусски), может явиться поэт из Малороссии; только русским  может  и
должен явиться он, будучи таким же гражданином общей всем  России,  с  собою
принося ей свой собственный элемент и новую жизнь вливая в ее члены. Теперь,
с Гоголем, обозначился художественный характер Малороссии из  ее  прекрасных
малороссийских  песен,  ее  прекрасного  художественного   начала,   возник,
наконец, уже русский гений, когда общая жизнь государства  обняла  все  свои
члены и дала ему обнаружиться в колоссальном объеме; новый элемент искусства
втек широко в жизнь искусства в России. Гоголь,  принесший  нам  этот  новый
элемент,   который   возник   из   страны,   важнейшей    составной    части
многообъемлющего  отечества,  и   следовательно,   так   много   выразивший,
оправдавший (не в смысле: извинивший, но объяснивший) эту страну,  Гоголь  -
русский, вполне русский, и это наиболее видно в его  поэме,  где  содержание
Руси, всей Руси занимает  его,  и  вся  она,  как  одно  исполинское  целое,
колоссально является ему. Итак, важно это явление  малороссийского  элемента
уже русским, живым элементом общерусской жизни,  при  законном  преимуществе
великорусского. Вместе с тем элемент мало российского языка прекрасно внесен
Гоголем в наш русский.
     А  великорусская  песня!  песня  русская,   как   называется   она,   и
справедливо: ибо стало это  племя  не  имеет  односторонности,  когда  могло
создать все государство и слить  во  живое  едино  все,  с  первого  взгляда
разнородные, враждующие члены; имя: "Русский" осталось за ним  и  вместе  за
Россией. Когда хотят говорить отдельно о действиях других племен, то придают
им их племенное имя, потому что, отдельно взятые, они представляют,  каждое,
односторонность, от которой освобождаются,  становясь  русскими,  с  помощью
великорусского элемента. А великорусское племя, следовательно, не имело этой
односторонности или уничтожило ее  самобытно,  в  своей  собственной  жизни,
когда создало целое государство и дало в нем развиться свободно всем частям.
Итак, имя "русский" слилось с этим племенем, духом которого живет и движется
государство; название: русская песня, осталось преимущественно, и по  праву,
за песнею великорусскою. А  русская  песня,  которую  так  часто  вспоминает
Гоголь в своей поэме, русская песня! Что лежит в ней? Как  широк  напев  ее!
Кажется,  дух  и  образ  великого,  могучего  пространства,  о  котором  так
прекрасно говорит Гоголь, лежит в ней. Нет ей конца, бесконечная песня,  как
называет её  он  же.  В  самом  деле,  нельзя  сказать,  что  русская  песня
оканчивается; она не оканчивается, но уносится. Когда слушаешь, как  широкие
волны звуков раздаются слабее и слабее и наконец затихают так, что слух едва
ловит последние звуки русской песни - нет, она не кончилась,  она  унеслась,
удалилась только и где-то поется, вечно поется.
 
Москва, 
июня 16 
1842 
 
                                 ПРИМЕЧАНИЯ 
 
     Отдельной брошюрой, М., 1842.
     1 Имеются в виду статьи и рецензии  В.  Г.  Белинского,  который  начал
сотрудничать в "Отечественных записках" с августа 1839 года.
     2 Так в те годы называли Украину.